Кубанский бунтарь и семь жизней Михайловки

Второй мой дед был полной противоположностью первому. Он был с Кубани — а Кубань тогда была чисто украинская; там за русский язык, по нынешним временам, «фейс» били.

С фамилией у него вышла интересная история. Дядька рассказывал: вроде первоначально он был Пухки. Но страсть к женщинам у него была неописуемая, и прозвали его — Бабий. Казацкая кличка. А у крестьян тогда и паспортов не было; переезжать без разрешения не имели права, и, если переезжал, выдавали справку. Вот в справку и вписали кличку. С тех пор он и по паспорту — Бабий. Михайло Бабий. Оттого вся родня — Бабии, и только я один — Базовкин.

Из Кубани он перебрался в центральную Украину, в село Михайловку под нынешним Кропивницким. Красота там неописуемая — пышная природа, ставки, возле которых я потом вырос и ловил рыбу. Свою страсть дед реализовал интенсивно: семеро детей — четыре тётки, два дядьки да моя мать. Как в деревне на своём корму поднять семерых — вы представьте.

С советской властью отношения у него не сложились по простой причине: всё отбирали. Скот, хозяйство — «живите общиной». А у него семеро детей. Пришли забирать корову — а он разогнал их налыгачем, той самой дубиной, которой скотину вяжут. Вот такой был характер.

Потом пришла война, оккупация. И стал дед старостой села. Не для немцев — для своих: помогал землякам выживать, как мог. А когда пришло освобождение, за это самое старостование его и судили — за сотрудничество. Отбыл срок в лагере. Вернулся — и снова сел за своё: счетоводом, в бухгалтерии, до самой пенсии. Человек был неглупый, очень; я с ним ещё общался и могу это оценить.

Он учил меня ездить верхом на лошадке — мне было лет десять или меньше, — и ловить с ним рыбу. Он жил долго. Все его дети выжили — дай ему за это заслугу. Умер в девяносто шесть лет, просто от старости. Вот такой был второй дед, такая вторая наша линия.

А дети его разошлись по свету и по судьбам. Две тётки оказались в Закарпатье — помнишь, Вита, мы туда приезжали, ты там крестилась. Тётя Катя жила на нашей улице, чуть выше. Тётя Лида осталась в деревне, доглядела деда до самого конца в родном доме. Один дядька, самый младший, утонул в реке — дурачились на свадьбе друга, там он и утонул. А второй был шахтёром: силикозник, лёгкие забиты рудой; лечился у нас в институте, где я потом работал. Умер, естественно, как все шахтёры — от болезней.