Вольные степи и тайна Николаевского банка

Семья, которую я знаю, начинается где-то там, у запорожских казаков, в тех степях Херсонщины, что Екатерина отобрала у Крымского ханства. Там, среди ковыля и полынного ветра, образовался небольшой хутор, где все — Базовкины. Всё село носит эту фамилию, и оттуда мы все идём.

Я порылся в гугле — и вот что значит наша фамилия. Окончание «-ин» говорит, что мы хозяева. А «-ов» — Семёнов, Иванов — это имена рабские: чей-то человек, человек Ивана, человек Себастьяна. А наши предки были людьми свободными. Они бежали, видно, из Орловщины, из какого-то Залесья, а может, и из самого Суздаля — в этот вольный степь, где не знали ни рабства, ни крепатства. Само слово «Базовкин» — хозяин скотного двора. С тех давних пор наши уже имели дело со скотиной; нам и теперь не привыкать — вон они, скоты, что бомбят нас.

Всё началось очень давно. Наш предок, мой прадед, был человеком очень зажиточным. Большое подворье, дома — и даже собственная мельница. Представьте себе: своя, личная мельница. Жили богато, но ассимилировались с местными — украинками, молдаванками, татарками; так всё перемешалось, что вряд ли осталась в нас какая-то москальская кровь. Юг ведь — котёл народов: и греки, и кого только там не было.

Мужик этот был человек основательный — председатель Крестьянского банка в Николаеве. Банкир, оказывается. Банк дожил до революции. А потом пришли комиссары в пыльных шлемах и начали всё отбирать. Прадед был классово чужд — его арестовали. Но он и тут остался собой: перед тем закопал где-то клад.

Эту историю рассказал мне мой папа, а ему — его отец. Сидя в тюрьме, прадед добивался свидания с сыном: хотел передать, где спрятано. Но они догадались, чего он хочет, — и свидания не дали. Где клад — не знает никто. Наверное, пропал. Но это наша семейная тайна. А прадеда, конечно, расстреляли.

Его сын, мой дед, бежал из села. Бросили всё хозяйство и ушли на далёкий хутор Шкуриновку — это в Херсонской области, по ту сторону Днепра. Чернобаевка была через реку, недалеко; я потом ездил туда с дядькой на машине. Там построили домик, стали жить. Вернуть своё уже не удалось: в их домах засели комитетчики, напридумывали всякое, лишь бы не отдавать.

Дед был грамотный, из зажиточной семьи — знал больше обычного крестьянина. Работал учётчиком в единственном на всю Шкуриновку магазине. Я потом сам прожил там детство и всё это видел: ни клуба, ни кино — ничего. И вот пришли революционеры, обвинили его в растрате, которой не было. Честно потом и сказали: посадили тебя не за это, а за то, что ты не того происхождения. Тогда сажали каждого второго, каждого третьего — и на бесплатные работы. Дед попал на Беломорканал, рыл его там, на Балтике. Отсидел срок — история молчит, сколько, — и вернулся домой.

Недолго пожил на свободе. Началась Финская. Мобилизовали — и он попал в те холодные финские леса, где полегло людей без счёта. Деду в каком-то смысле повезло: пуля попала в колено, нога перестала сгибаться, и он вернулся домой инвалидом. Дела чуть наладились — и тут война. «Да куда я пойду с такой ногой?» — говорил он. Но пришли, скрутили, повязали. Он показывает ногу — «тебе и винтовку не дадут». Забрали.

Последнее, что мы знаем: он был под Киевом, в том котле — самой глупой операции той армии, где тысячи погибли и тысячи попали в плен. И дед мой был в плену. Вернулись потом из соседнего села люди и рассказали: видели его в лагере. Их гнали на работу на измождение, а он — инвалид с такой ногой, — что он мог? Шли, говорят, со своей работы в свой лагерь и видели: сидит, сил никаких, ни подняться, ни уснуть, и жить уже не хочет. Попросили конвоира: заберём к себе, мы ж из одного села. «Nein, nein». Разговор короткий: не можешь работать — расстрел. Больше его никто не видел. Пропал без вести. Пришла повестка — там он и погиб.