Возвращение со Стикса: озарение, мистика и свет памяти

Вы все знаете легенду об Адаме и Еве. Жил он в раю, счастливый, — а потом всё разом обрушилось: заботы, труды, испытания. Такие легенды есть в каждой культуре — было хорошо, а потом всё потеряли. Даже москали говорят: «в Советском Союзе было хорошо, а мы всё потеряли». Этот алгоритм зашит в нас глубоко.

А с чего началось-то? С вашего рождения. Девять месяцев нам было хорошо в лоне матери — ни гравитации, ни голода, ни тревог; мы плавали, наслаждались своим космосом. А потом прошли через ад, через узкий проход на свет, и на нас разом обрушилась тяжесть мира. Вот этот переход — «было хорошо, стало плохо» — и зафиксирован в тех легендах.

Моя потеря рая была особенно драматичной. Я родился в послевоенные голодные годы: хлеб по карточкам, рабский труд по восемь-двенадцать часов без выходных. Тела у людей были мускулистые, но сухие, поджаристые — недоедали. Отец рассказывал: когда наконец разрешили свободную продажу хлеба, на улицах встречали умерших от переедания — исхудавшие, они не могли остановиться, и хлеб распирал желудок. Вот когда стали понемногу отъедаться — тогда я и был зачат.

Организм матери был не в лучшей форме, и роды пошли тяжело. Она умирала на столе. Меня не могли вытащить, поднялась целая бригада, тянули щипцами за голову. Обычно в таких случаях голову отрывает — но у меня были узкие плечики, и я проскользнул. Однако вышел бездыханным.

Рядом стоял тот самый медный таз — погнутый, широкий, куда скидывали окровавленные тряпки и инструменты. Туда бросили и меня — на моё существование никто не надеялся, все кинулись спасать роженицу, ведь смерть на столе каралась жестоко. Мать была в сознании, всё видела и слышала — и потом мне всё передала, слово в слово.

Спасли её. И тогда хирург, довольный, возрадовался: «А что с этим — может, тоже откачаем?» Достали меня из мусора — а я уже иду по реке Стикс, в царство мёртвых, и доволен, что отказался от этого мира. А они давай меня мять, дышать в меня, чистить проходы, массировать сердце. Мне больно, я кричу — «да идите вы!» — да только голосовые связки ещё не развиты, и вышло: «уа-уа-уа». «О, живой! — говорят. — Давайте его». Так меня и оставили в живых.

Даром это не прошло. Такое в начале жизни меняет и психику, и мышление. Позже я читал воспоминания разных провидцев — от Парацельса и Нострадамуса до современных, — и все они описывали что-то подобное: только после такого потрясения открывается особый тип мышления. Ты понимаешь, что положение критическое, и, чтобы выжить, ищешь новое, не то, что у всех. Это и стало основой моего мистического мышления, которое преследует меня всю жизнь. Оттого я порой выгляжу странным — вижу мир немного иначе, вижу связи, причины и назначения вещей.

Скажу вам больше. Когда мне было шестнадцать, я во сне увидел вашу маму. Лицо было нечётким, но причёску и пальто я запомнил ясно. И когда однажды встретил её — сразу понял, откуда она. Она из моих снов.

А встретил я её так. После института, после аспирантуры по метеорологии, после бурной комсомольской молодости и скандала с брошенным партбилетом я вернулся в Кривой Рог в мрачном настроении — всё сначала. Устроился по блату в горный институт, где ничего не смыслил в горном деле; спасало только то, что я знал языки программирования — Алгол, Фортран, — и писал программы для машины, занимавшей целый корпус.

Потом перешёл в институт гигиены труда — акустика, измерения давления, температуры, излучения. Жизнь снова заулыбалась. И вот однажды летом я организовал корпоратив на турбазе. Иду по дорожке — а навстречу идёт Людмила Варава. И тут произошло то, о чём я не рассказываю никому, кроме вас: я вдруг ощутил на плече маленького ребёнка, прижавшегося ко мне, — почувствовал его вес, придержал рукой, чтобы не упал, даже запах грудного молока услышал. И чувство это усиливалось по мере того, как она приближалась.

Это был знак. Я вспомнил: это же та девушка из сна — та же причёска, тот же поворот головы. Моя способность видеть неизбежное сработала снова. С тех пор я от неё не отставал. А когда через года два родился Дима и я взял его на руки — всё повторилось в точности, как на той дорожке. Я записываю это видео на том самом месте, где ты, Дима, родился.

Я расскажу вам напоследок ещё одну вещь. Мы, люди, — единственные приматы, которые знают, что смертны, и это непереносимая боль. Оттого мы придумываем способы её унять. Буддисты говорят о реинкарнации: зерно падает в землю, умирает и возрождается новым зерном — неплохая метафора. Наши предки-скифы, глядя на костёр, видели, как дрова становятся похожими на разложившийся труп, а дым поднимается вверх, — и верили, что душа уходит туда, на небо; оттого и стриглись, оставляя оселедец, чтобы Бог мог ухватить душу и вытащить её из груды тел. Христиане придумали ад и рай — а их ад, кстати, вырос из образа мусорной свалки за стеной древнего Иерусалима, которая тлела и дымилась сама собой.

К чему я всё это? Пока история нашей семьи будет пересказываться вам, а вы будете рассказывать её своим детям и внукам — «вот что рассказал дед», — я буду жить в этих рассказах после смерти. Как живут в моих рассказах оба деда и обе бабушки — живые, как сейчас.

И помните: у нас была бы совсем другая судьба, если бы не эти москальские штучки с коммунизмом, что отобрали у нас и добро, и землю, и дома — а у одного деда жизнь, у другого свободу. То, что вы знаете про Бучу, — это то самое, что было с моими предками тогда. Не верьте их добрым намерениям и знайте: ничего хорошего с ними никогда не будет.

А я свою миссию выполнил. Теперь вы знаете, кто вы, откуда вы и зачем вы.